... Все еще ищет он кротчайших средств - не находит, но все ищет, как будто бы не веря глазам или рассудку своему. Обратимся к Одоарду. В самую ту минуту, как он воображает себе всю ужасность своего намерения и содрогается, предстает душе его мысль о провидении, которому он верил в жизни своей. "Как! Неужели оно попустит торжествовать пороку? Неужели оно не спасет невинности? Почему знать, какими средствами?" С сею мыслию хочет он идти; но тут является Эмилия. "Поздно!"- восклицает он - и мысль, что провидение посылает к нему дочь его с тем, чтобы он решил судьбу ее, как молния проницает его душу. Такие скорые перемены в намерениях мятущейся души весьма естественны. Она бывает внимательна к самому ветерку и слушает, не шепчет ли ей какой глас с неба. Эмилия представляется глазам его в самое то время, как он хочет от нее удалиться, - это значило для него: не удаляйся.
     Теперь остается ему только увериться в добродетели своей Эмилии - и уверяется - и находит в дочери своей героиню, которая языком Катона говорит о свободе души. "Где тот человек, - восклицает она, - который другого человека к чему-нибудь приневолить может? Я боюсь не принуждения, а соблазна; я женщина". Тут в душе Одоардовой должны были возбудиться все прежние ужасные для него мысли о дочери обесчещенной. Тут Эмилия требует кинжала, почитая в фанатизме своем такое самоубийство за дело святое. "Для избежания соблазна, - говорит она, - тысячи бросались в воду и становились святыми". Одоардо, желая увериться в ее решимости, дает ей кинжал - она хочет заколоться, но он вырывает его, сказав: "Это не для твоей руки..." При сих словах он должен был думать: "У тебя есть отец; так или инак, но ему надлежит спасти тебя". Эмилия, срывая у себя с головы розу, хочет его еще более тронуть. "Ты не должна украшать волосы такой женщины, какою отец мой хочет меня видеть!" Одоардо отвечает только повторением ее имени - произносил ли он его когда-нибудь в жизни своей таким голосом и с таким чувством! Душа его обнаружилась перед проницательною Эмилиею...