Кавказский пленник

I

Первая редакция начала поэмы

КАВКАЗ

Поэма

      1820



Gib meine Jugend mir zuruck.

Goethe. Faust

C'est donc fini, comme une histoire Qu'une grand'mere en ses vieux ans Vient de chercher dans sa memoire Pour la conter a ses enfants {1}.

I

Один, в глуши Кавказских гор, Покрытый буркой боевою, Черкес над шумною рекою В кустах таился. Жадный взор Он устремлял на путь далекой, Булатной шашкою сверкал И грозно в тишине глубокой Своей добычи ожидал. Товарищ верный, терпеливый, Питомец горных табунов, Стоял недвижно конь ретивый В тени древес, у берегов.

II

Прохлада веет над водами, Оделся тенью небосклон... И вдруг пустыни мертвый сон Прервался... пыль взвилась клубами, Гремят колеса! Конь кипит, Черкес верхом, черкес летит...

III

Зачем, о юноша несчастный, Зачем на гибель ты спешишь? Порывом смелости напрасной Главы своей не защитишь!- Его настигнул враг летучий. Несчастный пал на чуждый брег. И слабого питомца нег К горам повлек аркан могучий. Помчался конь меж диких гор На крыльях огненной отваги... Все путь ему: болото, бор, Кусты, утесы и овраги... Кровавый след за ним бежит, И гул пустынный раздается. Седой поток пред ним шумит, Он в глубь кипящую несется...

IV

На темной синеве небес Луна вечерняя блеснула. Вот хаты ближнего аула Во тьме белеют меж древес. С полей под желтыми скалами Влекутся с праздными сохами Четы медлительных волов, И глухо вторится горами Веселый топот табунов. В косматых бурках, с чубуками Черкесы дружными толпами В дыму сидели вкруг огней.

II

Из черновой рукописи поэмы После стиха "Его закованные ноги...":

Пред ним затмилася природа. Прости, надежда и свобода, Он раб...

   Усталою главой К земле чужой припал он снова, Как будто в ней от скорби злой Искал приюта гробового. Не льются слезы из очей, В устах сомкнутых нет роптанья, В душе, рожденной для страстей, Стеснил он горькое страданье, И в мыслях он твердит одно: "Погиб! мне рабство суждено".

Родился он среди снегов, Но в нем пылал сокрытый пламень, В минуты счастья друг пиров, Во дни гоненья хладный камень.

После стиха: "И упоительным мечтам!":

Но поздно, поздно!.. неба ярость Меня преследует, разит, Души безвременная старость Во цвете лет меня мертвит. Вот скорбный след любви напрасной, Душевной бури след ужасный.

Во цвете невозвратных дней Минутной бурною порою Утраченной весны моей Плененный жизнию младою, Не зная света, ни людей, Я верил счастью: в упоенье Летели дни мои толпой И сердце, полное мечтой, Дремало в милом заблужденье. Я наслаждался; блеск и шум Пленяли мой беспечный ум, Веселье чувство увлекало, Но сердце втайне тосковало И, чуждое младых пиров, К иному счастью призывало. Услышал я неверный зов, Я полюбил - и сны младые Слетели с изумленных вежд, С тех пор исчезли дни златые, С тех пор не ведаю надежд...

О милый друг, когда б ты знала, Когда бы видела черты Неотразимой красоты, Когда б ты их воображала,- Но нет... словам не передать Красу души ее небесной. О, если б мог я рассказать Ее звук чудесный! Ты плачешь?..
    Но зачем об ней Тревожу я воспоминанья? Увы, тоска без упованья Осталась от любви моей. Она мне враг. Одни мученья Она послала мне в удел. И я отвык от наслажденья И для любви оледенел.

Последняя отброшенная строфа "Черкесской песни":

      4



Пастух с волынкой полевой На влажный берег стадо гонит, Его палит полдневный зной, И тихий сон невольно клонит. Он спит, а с верною стрелой Чеченец ходит над рекой.

Из черновика окончания эпилога Смирились вы - умолкли брани, И там, где прежде только лани За вами пробегать могли, Торжественно при кликах славы, Князья заоблачной державы, Мы наше знамя провели.

...
Действительной причины исчезновения так никто и не узнал. И по
прошествии семи лет на основании статьи 30 Гражданского кодекса человек был
признан умершим.

Однажды в августе после полудня на платформе станции появился человек в
серой пикейной панаме. На плечах у него крест-накрест висели большой
деревянный ящик и фляга, брюки были заправлены в носки, как будто он
собирался идти в горы. Однако поблизости не было ни одной горы, на которую
стоило бы подниматься. И станционный служащий, проверявший у выхода билеты,
подозрительно посмотрел ему вслед. Человек без колебаний вошел в автобус,
стоявший около станции, и занял сиденье сзади. Автобус шел в сторону,
противоположную горам.
Человек доехал до конечной остановки. Выйдя из автобуса, он увидел, что
вся местность здесь представляет собой бесконечное чередование
возвышенностей и впадин. Низины были сплошь заняты нарезанными на узкие
полосы рисовыми полями, и между ними, подобно островкам, возвышались
небольшие рощицы хурмы. Человек миновал деревню и пошел дальше по
направлению к побережью. Почва постепенно становилась все светлее и суше.
Вскоре дома исчезли, лишь изредка попадались группы сосен. Постепенно
твердая почва сменилась мелким, липнущим к ногам песком. Кое-где темнели
островки сухой травы и виднелись, точно по ошибке попавшие сюда, крохотные
участки чахлых баклажанов. Но вокруг не было ни души. Впереди, очевидно,
было море, к которому он и направлялся.
Наконец человек остановился, огляделся, отер рукавом куртки пот с лица.
Не спеша открыл деревянный ящик и из верхней крышки вынул связку палок.
Соединил их вместе, и в руках у него оказался сачок для ловли насекомых. Он
снова двинулся вперед, раздвигая палкой попадавшиеся ему редкие кустики
травы. От песка пахло морем.
Но время шло, а моря все не было видно. Может быть, это пересеченная
местность не позволяла видеть, что делается впереди, но, насколько хватало
глаз, ландшафт не менялся...