Кавказский пленник

I

Первая редакция начала поэмы

КАВКАЗ

Поэма

      1820



Gib meine Jugend mir zuruck.

Goethe. Faust

C'est donc fini, comme une histoire Qu'une grand'mere en ses vieux ans Vient de chercher dans sa memoire Pour la conter a ses enfants {1}.

I

Один, в глуши Кавказских гор, Покрытый буркой боевою, Черкес над шумною рекою В кустах таился. Жадный взор Он устремлял на путь далекой, Булатной шашкою сверкал И грозно в тишине глубокой Своей добычи ожидал. Товарищ верный, терпеливый, Питомец горных табунов, Стоял недвижно конь ретивый В тени древес, у берегов.

II

Прохлада веет над водами, Оделся тенью небосклон... И вдруг пустыни мертвый сон Прервался... пыль взвилась клубами, Гремят колеса! Конь кипит, Черкес верхом, черкес летит...

III

Зачем, о юноша несчастный, Зачем на гибель ты спешишь? Порывом смелости напрасной Главы своей не защитишь!- Его настигнул враг летучий. Несчастный пал на чуждый брег. И слабого питомца нег К горам повлек аркан могучий. Помчался конь меж диких гор На крыльях огненной отваги... Все путь ему: болото, бор, Кусты, утесы и овраги... Кровавый след за ним бежит, И гул пустынный раздается. Седой поток пред ним шумит, Он в глубь кипящую несется...

IV

На темной синеве небес Луна вечерняя блеснула. Вот хаты ближнего аула Во тьме белеют меж древес. С полей под желтыми скалами Влекутся с праздными сохами Четы медлительных волов, И глухо вторится горами Веселый топот табунов. В косматых бурках, с чубуками Черкесы дружными толпами В дыму сидели вкруг огней.

II

Из черновой рукописи поэмы После стиха "Его закованные ноги...":

Пред ним затмилася природа. Прости, надежда и свобода, Он раб...

   Усталою главой К земле чужой припал он снова, Как будто в ней от скорби злой Искал приюта гробового. Не льются слезы из очей, В устах сомкнутых нет роптанья, В душе, рожденной для страстей, Стеснил он горькое страданье, И в мыслях он твердит одно: "Погиб! мне рабство суждено".

Родился он среди снегов, Но в нем пылал сокрытый пламень, В минуты счастья друг пиров, Во дни гоненья хладный камень.

После стиха: "И упоительным мечтам!":

Но поздно, поздно!.. неба ярость Меня преследует, разит, Души безвременная старость Во цвете лет меня мертвит. Вот скорбный след любви напрасной, Душевной бури след ужасный.

Во цвете невозвратных дней Минутной бурною порою Утраченной весны моей Плененный жизнию младою, Не зная света, ни людей, Я верил счастью: в упоенье Летели дни мои толпой И сердце, полное мечтой, Дремало в милом заблужденье. Я наслаждался; блеск и шум Пленяли мой беспечный ум, Веселье чувство увлекало, Но сердце втайне тосковало И, чуждое младых пиров, К иному счастью призывало. Услышал я неверный зов, Я полюбил - и сны младые Слетели с изумленных вежд, С тех пор исчезли дни златые, С тех пор не ведаю надежд...

О милый друг, когда б ты знала, Когда бы видела черты Неотразимой красоты, Когда б ты их воображала,- Но нет... словам не передать Красу души ее небесной. О, если б мог я рассказать Ее звук чудесный! Ты плачешь?..
    Но зачем об ней Тревожу я воспоминанья? Увы, тоска без упованья Осталась от любви моей. Она мне враг. Одни мученья Она послала мне в удел. И я отвык от наслажденья И для любви оледенел.

Последняя отброшенная строфа "Черкесской песни":

      4



Пастух с волынкой полевой На влажный берег стадо гонит, Его палит полдневный зной, И тихий сон невольно клонит. Он спит, а с верною стрелой Чеченец ходит над рекой.

Из черновика окончания эпилога Смирились вы - умолкли брани, И там, где прежде только лани За вами пробегать могли, Торжественно при кликах славы, Князья заоблачной державы, Мы наше знамя провели.

... Князь проворно вынул свой бумажник, вытащил из него первую, какая попалась ему под руку, ассигнацию и подал ее девочке: это было пять рублей серебром. Крошка от удивления раскрыла на него свои большие глаза, но князь уже повернул в Морскую и скоро был далеко от нее. Затем он пришел в гостиницу "Париж" и вошел в большой и нарядный номер. Здесь он свое ценное пальто так же небрежно, как, вероятно, и надевал его, сбросил с себя и, сев на диван, закрыл глаза в утомлении. В таком положении князь просидел до тех пор, пока не раздался звонок в его номер: это принесли ему книги из магазина. Расплатившись за них, князь сейчас же принялся читать один из немецких подлинников, причем глаза его выражали то удовольствие от прочитываемого, то какое-то недоумение, как будто бы он не совсем ясно понимал то, что прочитывал. В этом чтении князь провел часа полтора, так что официант вошел и доложил ему:
- Карета, ваше сиятельство, приехала к вам.
- Ах... да... - протянул князь, и затем он лениво встал и начал переодеваться из широкого пальто во фрак.


x x x

Дядя князя Григорова, к которому он теперь ехал обедать, был действительный тайный советник Михайло Борисович Бахтулов и принадлежал к высшим сановникам. Почти семидесятилетний старик, с красивыми седыми волосами на висках, с несколько лукавой кошачьей физиономией и носивший из всех знаков отличия один только портрет покойного государя{5}, осыпанный брильянтами, Михайло Борисович в молодости получил прекрасное, по тогдашнему времени, воспитание и с первых же шагов на службе быстро пошел вперед. Трудно, конечно, утверждать, чтобы Михайло Борисович имел собственно какие-либо высшие государственные способности, но зато положительно можно оказать, что он владел необыкновенным даром (качество, весьма нужное для государственных людей) - даром умно и тонко льстить. Лицо, которому он желал или находил нужным льстить, никогда не чувствовало, что он ему льстит; напротив того, все слова его казались ему дышащими правдою и даже некоторою строгостью...