Езерский

Варианты начальных строф романа

Над Петербургом омраченным Осенний ветер тучи гнал; Нева в теченье возмущенном, Шумя, неслась. Упрямый вал, Как бы проситель беспокойный, Плескал в гранит ограды стройной Ее широких берегов. Среди бегущих облаков Вечерних звезд не видно было - Огонь светился в фонарях, По улицам взвивался прах И буйный вихорь выл уныло, Клубя капоты дев ночных И заглушая часовых.

*

В своем роскошном кабинете В то время Рулин молодой Сидел один при бледном свете Одной лампады; ветра вой, Волненье города глухое Да бой дождя в окно двойное,- Все мысли усыпляло в нем. Согретый дремлющим огнем, Он у чугунного камина Дремал - Видений сонных перед ним Менялась тусклая картина...

*

Вбежав по ступеням отлогим Гранитной лестницы своей, В то время Волин с видом строгим Звонил у запертых дверей И трес замком нетерпеливо. Дверь отворилась, он бранчиво Андрею выговор прочел И в кабинет, ворча, пошел. Андрей принес ему две свечи. Цербер, по долгу своему Залаяв, прибежал к нему И положил ему на плечи Свои две лапы - и потом Улегся тихо под столом.

*

Порой сей поздней и печальной (В том доме, где стоял и я) Один при свете свечки сальной В конурке пятого жилья {1} Писал чиновник - скоро, смело Перо привычное скрыпело - Как видно, малый был делец - Работу кончив наконец, Он стал тихонько раздеваться, Задул огарок - лег в постель Под заслуженную шинель - И стал мечтать...
   Но может статься Захочет знать читатель мой, Кто сей чиновник молодой.

*

Порой сей поздней и печальной В том доме, где стоял и я, Неся огарок свечки сальной, В конурку пятого жилья Вошел один чиновник бедный, Задумчивый, худой и бледный. Вздохнув, свой осмотрел чулан, Постелю, пыльный чемодан, И стол, бумагами покрытый, И шкап со всем его добром; Нашел в порядке все; потом, Дымком своей сигарки сытый, Разделся сам и лег в постель Под заслуженную шинель.

Строфы, не вошедшие в последнюю редакцию (строфы IV и след.)

*

Во время смуты безначальной, Когда то лях, то гордый швед Одолевал наш край печальный, И гибла Русь от разных бед, Когда в Москве сидели воры, А с крулем вел переговоры Предатель умный Салтыков, И средь озлобленных врагов Посольство русское гадало, И за Москву стоял один Нижегородский мещанин, - В те дни Езерские немало Сменили мнений и друзей Для пользы общей (и своей).

*

Когда средь Думы величавой Приял Романов свой венец И под отеческой державой Русь отдохнула наконец, А наши вороги смирились, Тогда Езерские явились Опять в чинах и при дворе. При императоре Петре Один из них был четвертован За связь с царевичем, другой, Его племянник молодой, Прощен и милостью окован, Он на голландке был женат И умер знатен и богат.

*

Царя не стало; государство Шаталось, будто под грозой, И усмиренное боярство Его железною рукой Мятежной предалось надежде: "Пусть будет вновь, что было прежде, Долой кафтан кургузый. Нет! Примером нам да будет швед". Не тут-то было. Тень Петрова Стояла грозно средь бояр. Бессилен немощный удар, Что было, не восстало снова; Россию двинули вперед Ветрила те ж, средь тех же вод.

*

И тут Езерские возились В связи то с этим, то с другим, На счастье Меншикова злились, Шептали с хитрым Трубецким, И Бирон, деспот непреклонный, Смирял их род неугомонный, И Долгорукие князья Бывали втайне им друзья. Матвей Арсеньевич Езерский, Случайный, знатный человек, Был очень славен в прошлый век Своим умом и злобой зверской. Имел он сына одного (Отца героя моего).

Варианты строф VI-IX (о дворянстве)

* {1}

К тому же это подражанье Поэту Байрону: наш лорд (Как говорит о нем преданье) Не только был отменно горд Высоким даром песнопенья, Но и рожденья Ламартин (Я слышал) также дворянин, Юго - не знаю

В России же мы все дворяне, Все, кроме двух иль трех, зато Мы их не ставим ни во что.

*

Мне жаль, что домы наши новы, Что выставляют стены их Не льва о мечом, не щит гербовый, А ряд лишь вывесок цветных, Что наши бабушки и деды Для назидательной беседы С жезлами, с розами, в звездах, В роброндах, в латах, париках У нас не блещут в старых рамах В простенках светлых галерей; Мне жаль, что шайка торгашей Лягает в плоских эпиграммах Святую нашу старину

Другая редакция конца строфы:

Что мы в свободе беспечальной Не знаем жизни феодальной В своих поместьях родовых Среди подручников своих, Мне жаль, что мы, руке наемной Вверяя чистый свой доход, С трудом в столице круглый год Влачим ярмо неволи темной, И что спасибо нам за то Не скажет, кажется, никто.

Варианты продолжения романа в черновых рукописях

*

Он одевался нерадиво, На нем сидело все не так, Всегда бывал застегнут криво Его зеленый узкий фрак. Но надо знать, что мой чиновник Был сочинитель и любовник, Не только малый деловой...

*

Во фраке очень устарелом Он молча, сидя у бюро, До трех часов в раздумье зрелом Чинил и пробовал перо. Вам должно знать, что мой чиновник Был сочинитель и любовник; Свои статьи печатал он В "Соревнователе". Влюблен Он был в Коломне по соседству В одну лифляндочку. Она С своею матерью одна Жила в домишке, по наследству Доставшемся недавно ей От дяди Франца. Дядя сей...

Но от мещанской родословной Я вас избавлю - и займусь Моею повестью любовной, Покамест вновь не занесусь.

... В ту пору носили черные платья,
длинные и очень строгие, а на grudiah маленькие серебристые значочки с
разными мужскими именами -- Джо, Майк и так далее. Считалось, что это
mallshiki, с которыми они ложились spatt, когда им было меньше четырнадцати.
Они все поглядывали в нашу сторону, и я уже чуть было не сказал (тихонько,
разумеется, уголком rta), что не лучше ли троим из нас слегка porezvittsia,
а бедняга Тем пусть, дескать, отдохнет, поскольку нам всего-то и проблем,
что postavitt ему пол-литра беленького с подмешанной туда на сей раз дозой
синтемеска, хотя все-таки это было бы не по-товарищески. С виду Тем был
весьма и весьма отвратен, имя вполне ему подходило, но в mahafshe ему цены
не было, особенно liho он пускал в ход govnodavy. -- Ну, что же теперь, а?
Hanurik, сидевший рядом со мной на длинном бархатном сиденье, идущем по трем
стенам помещения, был уже в полном otjezde: glazzja остекленевшие, сидит и
какую-то murniu бубнит типа "Работы хрюк-хряк Аристотеля брым-дрым
становятся основательно офиговательны". Hanurik был уже в порядке, вышел,
что называется, на орбиту, а я знал, что это такое, сам не раз пробовал, как
и все прочие, но в тот вечер мне вдруг подумалось, что это все-таки подлая
shtuka, выход для трусов, бллин. Выпьешь это хитрое молочко, свалишься, а в
bashke одно: все вокруг bred и hrenovina, и вообще все это уже когда-то
было. Видишь все нормально, очень даже ясно видишь -- столы, музыкальный
автомат, лампы, kisok и malltshikov, -- но все это будто где-то вдалеке, в
прошлом, а на самом деле ni hгепа и нет вовсе. Уставишься при этом на свой
башмак или, скажем, на ноготь и смотришь, смотришь, как в трансе, и в то же
время чувствуешь, что тебя словно зашкирку взяли и трясут, как котенка.
Трясут, пока все из тебя не вытрясут. Твое имя, тело, само твое "я", но тебе
plevatt, ты только смотришь и ждешь, пока твой башмак или твой ноготь не
начнет желтеть, желтеть, желтеть...