) - страстный, взволнованный. Нам кажется, что в отношении к Гончарову, более чем в отношении ко всякому другому автору, критика обязана изложить общие результаты, выводимые из его произведения...
- Ну что, как вы?.. Знаете ли, я думал, что вы уже умерли. - Нет еще, - отвечал он с тем же сардоническим ..
e earth, and it is about 93 millions of miles away, while the mass of the moon is about 1-80th of that of the earth, but it averages only 240,000 miles away, varying between 220,00..
Наша задача в этой статье обрисовать Александра Сергеевича Пушкина каким он появлялся в Парижской эмиграции в юбилейный год - в год столетия со дня его смерти в далекой России. Источники для создания такого портрета в основном - печатные: газеты, журналы, книги, рукописи. Торжественных событий было много во всей русской диаспоре в Европе да и в самой России, но воскресить те события и того Александра Сергеевича можно только по материалам печати.
Материалов о Пушкине в пореволюционной эмиграции очень много. Как и в Советском Союзе, книг, посвященных биографии, тому или иному аспекту жизни или творчества Пушкина, статей на пушкинские темы, включая воспоминания о личных отношениях авторов к Пушкину, - вышло невероятное количество. Культурные мероприятия в годовщину смерти великого поэта как и на годовщину дня его рождения (традиционные даты так называемых "Пушкинских дней" или "Дней русской культуры" примерно с 1922-го года), проходили в Париже, в Праге, в Ницце, в Риге, и так далее - даже в Шанхае. И обо всем этом писалось в специально выпущенных журналах.
В то же время, даже имея столь богатый материал об эмиграционном Пушкине, мы не можем говорить о Пушкине в эмиграции, не сопоставив его с Советским Пушкиным 1957-го года. Потому что несмотря на тот факт, что вынужденные и добровольные эмигранты как культурные и общественные деятели не мыслили себя русскими без участия Пушкина, они также не могли представить своего Пушкина и свои торжества, чествования и так далее, без параллельной мысли о том, как относятся к Пушкину они, там, "советские" русские, оставшиеся на родине.
Мы будем опираться в основном на Парижские материалы, в частности на специальный номер "Иллюстрированной России" 1937-го года, посвященный известной выставке "Пушкин и его эпоха", представленной в Париже с участием балетного танцора Сергея Лифаря, и другим событиям пушкинского юбилея в эмиграции. "Иллюстрированная Россия" был журнал чрезвычайно популярный, публикующий разнообразные материалы на любой вкус. Он печатался в большом формате, со многими черно-белыми и цветными иллюстрациями, на красивой дорогой бумаге. Специальный Пушкинский номер 1957-го года вышел не без опечаток, однако он не разочаровывает обывательский глаз, привыкший к красочности этой публикации. Сам по себе Пушкинский номер, да и существование выставки, которой он посвящен, свидетельствуют о массовом характере почитания Пушкина в юбилейный 1957-ой год.
Наш Парижский Пушкин будет описываться в трех измерениях, предложенных в трех речах, произнесенных на "торжественном заседании Пушкинского Комитета" февраля 1957-го года. Пушкин предстанет перед нами как Певец России, ее "живая правда", ее пророк. Он предстанет как "свидетельство единой России", ее "соединитель". И наконец как спасение России, ее "новый завет", "личное воплощение" ее.
Слова Аполлона Григорьева - "Пушкин - наше все" - наиболее точно описывают атмосферу Пушкинских торжеств. Но теперь, после революции, понятие "наше" усложняется. Как писали недавно В. Я. Лазарева и О. Э. Туганова, "раздвоенность русской культуры как бы раздвоила и образ Пушкина в мировоззренческом плане <...>. Пушкин Русского Зарубежья - иной образ и иной символ, чем Пушкин советских кинематографа, театра, беллетристики". Эта раздвоенность должна учитываться во всех представлениях о том, что такое русская культура в пореволюционный период. Против Советского Пушкина выступают Парижский Пушкин, рука об руку с Пражским Пушкиным и многими другими эмигрантскими Пушкиными, образованными в условиях политической и культурно-исторической "раздвоенности России". Поэтому обрисовывая культурный портрет Пушкина на родине и за рубежом, мы должны остановиться на вопросе о "политизированности" Парижского и Советского Пушкиных.
Как пишет некий П. А. в юбилейном номере Парижского журнала "Иллюстрированная Россия", на заседании Пушкинского Комитета в Большом Театре (состоявшемся в Москве 10-го февраля 1937-то года), председатель всесоюзного Пушкинского комитета А.С. Бубнов произнес следующие фразы:
Только великая страна победившего социализма по достоинству может оценить великого поэта Пушкина... Пушкин принадлежит тем, кто борется, работает, строит и побеждает под великим знаменем Маркса-Энгельса-Ленина-Сталина.
Такого рода слова дают автору статьи основание осудить Советскую Россию и Советскую власть. Он пишет: "Для советской власти культ Пушкина есть прежде всего акт политический". А для кого, спрашивается, культ Пушкина не политический акт? А. С. Бубнов безусловно прав, Пушкин действительно "принадлежит тем, кто борется...", и 1957-ой год как раз свидетельствует о продолжении борьбы - борьбы советских и эмигрантских сил за сердце России, за ее культуру, язык, прошлое и будущее. Именно эта борьба воплощена в фигуре и образе А. С. Пушкина. Пушкин остается поэтом, остается частью литературной истории, но он продолжает и свою вторую жизнь как наивысший приз в политической борьбе и одновременно территория, на которой эта борьба ведется.
"Раздвоенность" русской культуры осложняет вопрос об образе Пушкина. Однако, когда мы говорим о Парижской эмигрантской культуре двадцатых-тридцатых годах, мы должны осознавать, что и их было по крайней мере две. Принятые понятия "высокой культуры" мира литературы и литературоведения, искусства и научных исследований (так называемой "Культуры" с большой буквой), и "низкой культуры" народа, улиц, популярных журналов, газет и выставок ("культуры" с маленькой буквой), здесь уместны, но не совсем точны. В пореволюционный период "Культура" и "культура" создают некий континуум, особенно когда они касаются Пушкина; научная литература и народные праздники - это две стороны Пушкина, которые нельзя разделить. Как пример, можно привести следующее: после юбилейного года в России во "Временнике Пушкинской комиссии" печатают сообщение о том, какие и сколько посетителей перебывало на Всесоюзной Пушкинской выставке (по данным на 1 февраля 1958 года - 641,026 человек, включая рабочих, колхозников, красноармейцев, учащихся высших и средних школ, служащих, квалифицированных специалистов и артистов). Подводятся итоги не только в области народных зрелищ, но и в научной сфере - в том же "Временнике" появляются такие серьезные научные статьи как например "Биография Пушкина: Обзор литературы за 1937 г." Один и тот же журнал оказывается пригодным для сообщения фактов как из "культурной" так и из "Культурной" жизни страны. Вопросы о "народной" и "научной" сторонах Пушкина находят себе место под одной издательской крышей.
В Советской России одна из наиболее влиятельных книг о Пушкине - книга В. В. Вересаева "Пушкин в жизни". В эмигрантских сферах она также встречена с большим шумом. В. Ф. Ходасевич откликнулся на публикацию книги статьей в "Последних новостях", где он возражал против "живости" вересаевского Пушкина.
Оторванный от своего творчества, состоящий только из "характера, настроений, наружности, одежды", воспроизведенных по противоречивым, часто лживым, а еще чаще - близоруким записям современников, - Пушкин встает в этой книге не "совершенно, как живой", а напротив, - совершенно, как мертвый. Пушкин без творчества - живой труп. Однако, как с иронией замечает И. 3. Сурат, в условиях эмиграции сам Ходасевич "вынужден был во многих случаях опираться на книгу Вересаева "Пушкин в жизни", которую сам не любил и которая, конечно, не является серьезным биографическим источником".
Вернемся к понятию "живой Пушкин", которое появляется в 1957-ом году в историко- биографическом очерке кн. П. Н. Милюкова под таким же названием. Милюков утверждает, будто Пушкин более современен в конце тридцатых годах двадцатого столетия, чем он был в свое время. Он "понятен" и "близок", он "живой", и более того - он "вечен". В своей "живости" и "вечности" Пушкин является для эмигрантского мира связью, центром, знаменем, под которым русские за рубежом могут соединиться и праздновать свою культуру, свою историю, свою "русскость", свое единство.
Именно это качество, именно "живость" Александра Сергеевича Пушкина дает нам право говорить о нем как о живом поэте и культурном феномене в разные исторические моменты, даже после его смерти в 1837-ом году. Особенно интересно для культурологов и других исследователей русской и советской культуры наблюдать за трактовкой образа великого поэта в годы его юбилеев - в 1899, в 1937, в 1959, в 1987, и теперь, когда подходит время очередного юбилея, достаточно знаменательного - двухсотлетия со дня рождения поэта в 1999-ом году. Если американский славист Поль Дебрецени подчеркивает "вечность" Пушкина в своей статье "Житие Александра Болдинского": "Пушкин как святой в советской культуре", то другой американский исследователь, Маркус Левитт, акцентирует центральную роль образа Пушкина в литературно-политических процессах России конца XIX века. Теме истории юбилеев Пушкина также посвящена статья Роберта Хьюса о "Днях русской культуры" 1921-го года в Петрограде. Эту историю, историю образа Пушкина в двадцатом веке, можно описывать с разных точек зрения. Но почти всегда приходится обращаться к Пушкину как к политическому знамени, вокруг которого собирается народ.
Вернемся к 1937-ому году. В анонимной статье "Пушкинские дни в Советской России", опубликованной в "Иллюстрированной России", советские торжества, посвященные годовщине смерти А. С. Пушкина, рассматриваются как политический акт, как аморальное использование культурного наследия для неподходящих целей.
Насаждая в стране - под давлением внешней опасности - патриотизм и народную гордость, советская власть должна была невольно обратиться к русским классикам, как к предмету гордости каждого русского человека и как к сильнейшим возбудителям любви к отечеству. В то же время изучение классиков используется советской властью, как политическое орудие. На Пушкина набрасывается мантия революционера и чествуют его, в первую очередь, как поэта политического.
Если присмотреться к трем обликам Парижского Пушкина в речах И. С. Шмелева, Д. С. Мережковского и А. Б. Карташева, мы увидим, что чествование Пушкина было актом политическим не только для советских идеологов.
Речь Шмелева содержит три основных тезиса: 1) Пушкин - Певец России, которую мы держим в сердце. 2) Пушкину надо верить. Почему? Потому что "Пушкин - живая правда". 3) Надо рассматривать Пушкина как Пророка. "Есть у народов книги пророков, гениев, - зеркало национальной сущности", говорил Шмелев. "Народы черпают силу в них. Пушкин - вот наше откровение". Как показал Левитт, о Пушкине нельзя говорить, не сопоставляя свои мысли с высказываниями о нем Гоголя и Достоевского. В своей речи Шмелев идет против речи Достоевского на открытии памятника Пушкину в Москве в 1880-ом году, противопоставляя словам Достоевского идею о том, что Пушкин "не унес с собой [тайну]: он ее нам оставил, себя оставил - разгадывать". И поскольку Пушкин связан не с Россией вообще, а с "Россией имперской, великолепной", то он больше всего принадлежит эмиграции (тоже "борющейся" за него). Шмелев предъявляет Пушкина как тайну, которую русские эмигранты привезли с собой в ссылку и которая останется у них навсегда. К. юбилейной дате почитание и любовь к Пушкину и его творчеству превратились в страстное желание сохранить "живого Пушкина" как основу единства русской эмиграции.
Вслед за Шмелевым на заседании Пушкинского Комитета в Париже выступил Д. С. Мережковский. У Мережковского Пушкин опять выступает как "непреложное свидетельство единой России", но тут уже в каком-то мистическом смысле, будто через любовь к Пушкину оковы Советского государства падут и эмиграция начнет плавно сливаться со своей оторванной половиной. "Он - примиритель, соединитель, тот, кто делает из двух одно и разрушает стоящую посреди преграду". Пушкин - "грозное знамение!" гласит Мережковский, утверждая, что "с ним освободятся наши братья в плену, с ним вернемся и мы в Россию". Пушкин настолько близко связан со свободой, что он не может не способствовать освобождению советских, на той стороне границы, и "изгнанных" на этой стороне. . .
Высказывания следующего оратора не должны уже нас удивить - спасение России придет через Пушкина. А.В. Карташев утверждает, что старая Киево - московская Русь - это Ветхий завет к Новому завету "очеловеченной России Петра и Пушкина". Пушкин, по его мнению, это "наше природное знамя, "данное"" нам историей, т.е. Провидением. Мы идем под его водительством к новому великому освобождению".
Не стоит упускать из виду и вклад творческой элиты русского зарубежья. В 1937-ом году в журнале "Современные записки" печатается не только начало романа В. Сирина "Дар" - дань В.В. Набокова своему великому предшественнику Пушкину, но также работы Марины Цветаевой - стихотворения "Стихи к Пушкину", "Пушкин и Петр" и автобиографическое эссе "Мой Пушкин". В этом же году публикуются рецензии П. М. Бицилли на книгу Александра Шика "Женатый Пушкин"" (Парабола, 1937), В. В. Вейдле на кишу В. Ф. Ходасевича "О Пушкине"" (Петрополис, 1937) и несколько других рецензий на новые книги о Пушкине.
В юбилейном году в Советском Союзе и в Париже проходили выставки, печатались новые книги о Пушкине и издания Пушкина, вместе с рецензиями и отчетами об их качестве и количестве. На концерты, чтения, "торжественные заседания"" собирались и ученые и простые люди. В Париже 9 мая даже справляли специальный "День русской культуры для молодежи"", "посвященный Пушкину- юноше"", где в праздник были включены "декламации, сценки, пение, музыка, танцы, ритмическая гимнастика"" - короче, состоялся народный праздник, только условно связанный с именем великого поэта. Но все же - кем являлся Парижский Пушкин 1937-го года? Он был и зонтом, под которым проходятся русские культурные мероприятия, и знаком единства русского расселения. Он был территорией, которую надо было отвоевать у советской власти, но более важен тот факт, что он соединял собой эмигрантов с теми русскими. Наш корреспондент П. А. указывает на строчки из писем советских граждан "за что мы любим Пушкина?"" - "за то, что это сама жизнь"", "за то, что живой"". Миф о "живости"" Пушкина в годовщину столетия со дня его смерти оказался очень важным для эмиграции - не только для того, чтобы отвоевать Пушкина у Советской России, но и для того, чтобы продолжать верить, двадцать лет спустя после революции, что есть еще что-то, способное объединить русских изгнанников с русскими, "оставшимися в плену"".
Автор хочет выразить свою признательность С. А. Фомичеву, благодаря которому я натолкнулась на важные для этой статьи архивные источники, и также С. Концу и Т. Э. Смородинской, без которых мои мысли не смогли бы быть воплощены в жизнь. Расходы на исследования были покрыты с помощью грантов от г. Вирджинии Хэлл и Государственного университета штата Огайо. Анджела Бринтлингер (США)
Тем временем:
... Право, доходнее резать турецкие головы, чем сажать турецкие огурцы. - Я всегда в вашей воле, рыцарь! - Если б ты к моей воле прилагал и свою, - эта честолюбивая женщина не ускользнула бы из рук моих! - Пусть каждый шиллинг, от вас полученный, прожжет мой карман, если я даром брал награды. Всякий раз, когда госпожа приходила сюда учиться заморскому садоводству, я издалека заводил речь о вашей славе, о вашем богатстве, потом о вашей красоте... Потом намекал о вашей любви, о вашей страсти, рыцарь! Вы сами знаете, что есть вещи, о которых молчать невыгодно, а самому их высказать нельзя... и эти-то вещи были все рассказаны мною, - похвалы сыпались у меня, как чечевица. - И просыпались мимо. Нет, ты не умел, Конрад, посеять в ее сердце ко мне соучастия и взаимности. - Благородный рыцарь! любовь растет скоро, как кресс-салат, но она все-таки не огородный овощ. Ее зародить в баронессе было ваше, а не мое дело. Впрочем - терпение! - Терпение - добродетель верблюдов, а не людей. - Может быть, не таких, как вы, благородный рыцарь; но вы сами видите, как наш русский пленник Всеслав своею терпеливостью отбивает у поспешных прекрасную Эмму. Ну, право, на него глядя, можно подумать, что он вырос в школе странствующих миннезингеров: только и дела, что вздыхает, - а между тем баронесса поглядывает на него очень умильно. - Проклятый утешитель! Ты раздираешь мне сердце намеками, которые давно мне кажутся истиною. Любовь палит меня, но еще более ревность грызет душу. Так, я уже решился на все. Я хочу, я жажду удалить и мужа и этого воздыхателя-новогородца, чтобы самому сблизиться с нею. Ты знаешь, Конрад, что я говорю не с ветра и не на ветер; теперь требую твоего совета. - Мое мнение, рыцарь, начать с гостя; то есть намекнуть барону о склонности его супруги к Всеславу - и русский соперник ваш уберется восвояси. - Ты прав, Конрад; ты стоишь золотой петли за эту богатую выдумку. Так, я неприметно волью в его чувства отраву, которая льется в моих жилах; передам ему все затейливые подозрения ревности и с ним разделю ненависть к общему сопернику, а потом найдем средство удалить и ненавистного супруга...
