Зачем? Почему? Они и это знают, - они сами говорят о себе: "- Ах, все мы не плохие люди, но - такие жалкие и несчастные. И при этом мы глупы, слишком глупы!..
Они сближали сердца наши, они скрывали Эльвиру от всей природы - и я тем живее, тем нераздельнее наслаждался ее присутствием. Ах! Можно сражаться с сердцем долго и упорно, но кто победит его?..
Was she not herself devoured by ambition, and was she not now eating her heart out because she could find no one object worth a sacrifice?..
Образ Владимира Дубровского в повести А. С. Пушкина «Дубровский»
В первое наше знакомство с Владимиром Дубровским перед нами предстает молодой, уверенный в себе и своем будущем дворянин, гвардейский корнет, мало когда задумывающийся о том, откуда берутся деньги и сколько их у его отца есть. С проблемой нехватки денег Владимир никогда не сталкивался, потому как, будучи единственным сыном своего отца, хоть далеко и небогатого дворянина, он “получал из дому более, нежели должен был ожидать”. А, известное дело, если деньги достаются легко, то очень легко с ними и расставаться. Так было и с Владимиром: “Он позволял себе роскошные прихоти, играл в карты и входил в долги, не заботясь о будущем и предвидя себе рано или поздно богатую невесту, мечту бедной молодости”. Одним словом, наследник Андрея Гавриловича Дубровского в первое наше с ним знакомство показался нам ничуть не выдающимся, молодому человеку были свойственны все те шалости и поступки, которые, не задумываясь, можно приписать почти всем молодым людям его возраста и сословия. Читая о праздном времяпрепровождении юного Владимира в кругу своих друзей, представляешь, забегая наперед, этого молодого человека в недалеком будущем этаким самодовольным, глухим к чужим бедам, а порой и жестоким барином — подобием Кирилы Петровича Троекурова. Но очень скоро начинаешь понимать, что представления эти были ложными, потому как Владимир Дубровский — настоящий сын своего отца: такой же честный, справедливый, порядочный. Время, проведенное в кадетском корпусе, нисколько не повлияло на врожденные и заложенные отцом в детстве благородные качества. Узнав о болезни Андрея Гавриловича, сын, ни минуты не колеблясь, направляется к нему в поместье. Очень корит он себя за то, что долго не получая письма от родителя, сам не удосужился справиться о его здоровье. Родина для юного Дубровского — это не просто слово. Подъезжая к родительскому дому, узнавая родные и знакомые с детства места, “он смотрел вокруг себя с волнением неописанным”. Все в нём вызывало трепет и боль: и “березки, которые при нем только что были посажены около забора”, а теперь стали “высокими ветвистыми деревьями”, и “двор, некогда украшенный тремя правильными цветниками”. Умиление и жалость вызвала у Владимира добрая его няня Егоровна, которую при встрече юноша обнял с нескрываемой любовью. Про встречу Владимира и Андрея Гавриловича написано всего несколько слов: “...Владимир с жаром обнял отца своего”. Но и этих нескольких слов достаточно для того, чтобы сделать вывод: сыновнее сердце за столь долгую разлуку не остыло, оно полно жалости, любви и сострадания. Более того, в этих нескольких словах, которыми автор передал встречу отца и сына, на мой взгляд, весь Владимир — прямой, сдержанный, немногословный — точная копия своего отца. Узнав о причине болезни Андрея Гавриловича, о том, как обошелся с ним Троекуров, молодой Дубровский собирается мстить. Сносить обиды — не в его правилах. Но обида не ослепила Владимира: устраивая на дорогах разбои, он подвергает преследованию только виновных, по его мнению, людей, тех, которые из-за денег лишились своих человеческих качеств. Присуще Дубровскому и чувство товарищества. Поймав на дороге приказчика с деньгами для гвардейского офицера, он не отобрал эти деньги, а возвратил их обратно. Потом, при встрече с матерью этого офицера, он скажет: “Знайте, что Дубровский сам был гвардейским офицером, он не захочет обидеть товарища”. О благородстве и доброте Дубровского говорит и тот факт, что все жители бывшего имения отца тут же перешли на его сторону и готовы были сложить за него свои головы. Но принять такую жертву Владимир не согласился. Понимая обреченность своего и их положения, Дубровский в конце повести велит крестьянам разойтись и смириться. Это самое лучшее, что мог он для них сделать. Дубровский — сильный, смелый, бесстрашный. Вряд ли найдется тот, кто станет опровергать наличие этих качеств у молодого человека. Но зато каким робким и сдержанным кажется он нам на страницах, посвященных встречам его с любимой девушкой — Машей Троекуровой. Любовь для Дубровского — чувство чистое, возвышенное, обман и любовь для него — несовместимы. Поэтому и признается Владимир Маше, кто он на самом деле, оставляя за девушкой право выбора. Если собрать все вышесказанное о Дубровском воедино, то получится образ весьма привлекательный. Именно таким: честным, благородным, смелым, добрым и нежным хотел показать своего героя А. С. Пушкин. Что касается лично меня, то, познакомившись с жизнью и творчеством поэта, я и самого Пушкина вижу именно таким.
Тем временем:
... Единственная, одинокая, фрагментарная речь, но в качестве фрагмента уже полная, целая в этой раздробленности и оскольчатая без отсылки к чему-либо расколотому. Вскрывающая тем самым потребность в фрагментарности - такую, которую афористическая форма удовлетворить не может.
Фрагментарная речь не считается с самодостаточностью, ее недостаточно, она не проговаривается ради самой себя, ее содержание не составляет ее смысла. Но она и не стыкуется потом с другими фрагментами, дабы составить некую более полную мысль, совокупное знание. Фрагментарное не предшествует целому, а говорится вне и после него. Когда Ницше утверждает: "Вне целого ничего не существует", даже если он и стремится разгрузить нас от нашего преступного своеобразия и тем самым отвергнуть осуждение, меру, отрицание ("ибо нельзя ни судить Целое, ни его измерить; ни сравнивать, ни тем паче отрицать"), он тем не менее утверждает при этом в качестве единственно серьезного вопрос о целом и восстанавливает идею целокупности. Диалектика, система, мысль как осмысление совокупности вновь обретают свои права, обосновывая философию как законченный дискурс. Но когда он говорит: "Мне кажется важным избавиться от Целого, от Единства... нужно раскромсать универсум, утратить уважение к Целому", он вступает в пространство фрагментарного, идет на риск мысли, которую единство уже не гарантирует.
Речь, в которой вскрывается потребность в фрагментарности, речь не достаточная, но и не недостаточная, не законченная (поскольку чуждая категории свершения), целому не противоречит. С одной стороны, целое нужно чтить и если его и не высказывать, то по меньшей мере вершить. Мы - существа Вселенной, Универсума и тем самым обращены к пока еще отсутствующему единству. О нашем обетовании Ницше говорит: "Наш обет - покорить универсум". Но есть и другая мысль, и совсем другое обетование - на самом деле вовсе и не обетование. Целое теперь уже как бы свершено, Универсум - наш удел, время обрело конец, мы выведены историей из истории...
