...
Это чтение взбудоражило стихийную протодьяконскую душу. Три раза подряд
прочитал он повесть и часто во время чтения плакал и смеялся от восторга,
сжимал кулаки и ворочался с боку на бок своим огромным телом. Конечно,
лучше бы ему было быть охотником, воином, рыболовом, пахарем, а вовсе не
духовным лицом.
В собор он всегда приходил немного позднее, чем полагалось. Так же, как
знаменитый баритон в театр. Проходя в южные двери алтаря, он в последний
раз, откашливаясь, попробовал голос. "Км, км... звучит в ре, - подумал он.
- А этот подлец непременно задаст в до-диез. Все равно я переведу хор на
свой тон".
В нем проснулась настоящая гордость любимца публики, баловня всего
города, на которого даже мальчишки собирались глазеть с таким же
благоговением, с каким они смотрят в раскрытую пасть медного геликона в
военном оркестре на бульваре.
Вошел архиепископ и торжественно был водворен на свое место. Митра у
него была надета немного на левый бок. Два иподиакона стояли по бокам с
кадилами и в такт бряцали ими. Священство в светлых праздничных ризах
окружало архиерейское место. Два священника вынесли из алтаря иконы
спасителя и богородицы и положили их на аналой.
Собор был на южный образец, и в нем, наподобие католических церквей,
была устроена дубовая резная кафедра, прилепившаяся в углу храма, с
винтовым ходом вверх.
Медленно, ощупывая ступеньку за ступенькой и бережно трогая руками
дубовые поручни - он всегда боялся, как бы не сломать чего-нибудь по
нечаянности, - поднялся протодьякон на кафедру, откашлялся, потянул из
носа в рот, плюнул через барьер, ущипнул камертон, перешел от до к ре и
начал:
- Благослови, преосвященнейший владыко.
"Нет, подлец регент, - подумал он, - ты при владыке не посмеешь
перевести мне тон". С удовольствием он в эту минуту почувствовал, что его
голос звучит гораздо лучше, чем обыкновенно, переходит свободно из тона в
тон и сотрясает мягкими глубокими вздохами весь воздух собора...