... От этого в нем отражались, как солнце в капле, весь петербургский
мир, вся петербургская практичность, нравы, тон, природа, служба - эта
вторая петербургская природа, и более ничего.
На всякую другую жизнь у него не было никакого взгляда, никаких
понятий. кроме тех, какие дают свои и иностранные газеты. Петербургские
страсти, петербургский взгляд, петербургский годовой обиход пороков и
добродетелей, мыслей, дел, политики и даже, пожалуй, поэзии - вот где
вращалась жизнь его, и он не порывался из этого круга, находя в нем полное
до роскоши удовлетворение своей натуре.
Он равнодушно смотрел сорок лет сряду, как с каждой весной отплывали за
границу битком набитые пароходы, уезжали внутрь России дилижансы,
впоследствии вагоны, - как двигались толпы людей "с наивным настроением"
дышать другим воздухом, освежаться, искать впечатлений и развлечений.
Никогда не чувствовал он подобной потребности, да и в других не
признавал ее, а глядел на них, на этих других, покойно, равнодушно, с весьма
приличным выражением в лице и взглядом, говорившим: Пусть-де их себе, а я не
поеду.
Он говорил просто, свободно переходя от предмета к предмету, всегда
знал обо всем, что делается в мире, в свете и в городе; следил за
подробностями войны, если была война, узнавал равнодушно о перемене
английского или французского министерства, читал последнюю речь в парламенте
и во французской палате депутатов, всегда знал о новой пьесе и о том, кого
зарезали ночью на Выборгской стороне. Знал генеалогию, состояние дел и
имений и скандалезную хронику каждого большого дома столицы; знал всякую
минуту, что делается в администрации, о переменах, повышениях, наградах -
знал и сплетни городские: словом, знал хорошо свой мир.
Утро уходило у него на мыканье по свету, то есть по гостиным, отчасти
на дела и службу,- вечер нередко он начинал спектаклем, а кончал всегда
картами в английском клубе или у знакомых, а знакомы ему были все...
|
