У Софи сегодня урок музыки. Но я всегда считала Стюарта и Оливера противоположными полюсами чего-то... взросления пожалуй. Стюарт думал, что повзрослеть значит заня..
Bcпoминaя o тoм или инoм из cвoиx coвpeмeнни-кoв, oн вмecтe c кaждым из ниx кaк бы cызнoвa пepeживaл eгo жизнь, пpoxoдил c нa-ч..
На что
вам все эти краски, если вы ни разу к ним не притронулись?
Кажется, это выводит его из оцепенения. И ошеломляет...
Petri de vanite il avait encore plus de cette espece d'orgueil qui fait
avouer avec la meme indifference les bonnes comme les mauvaises actions,
suite d'un sentiment de superiorite peut-etre imaginaire.
Tire d'une lettre particuliere.
Не мысля гордый свет забавить,
Вниманье дружбы возлюбя,
Хотел бы я тебе представить
Залог достойнее тебя,
Достойнее души прекрасной,
Святой исполненной мечты,
Поэзии живой и ясной,
Высоких дум и простоты;
Но так и быть - рукой пристрастной
Прими собранье пестрых глав,
Полусмешных, полупечальных,
Простонародных, идеальных,
Небрежный плод моих забав,
Бессонниц, легких вдохновений,
Незрелых и увядших лет,
Ума холодных наблюдений
И сердца горестных замет.
ГЛАВА ПЕРВАЯ
И жить торопится и чувствовать спешит.
Кн. Вяземский.
I
"Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он уважать себя заставил
И лучше выдумать не мог.
Его пример другим наука;
Но, боже мой, какая скука
С больным сидеть и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Полуживого забавлять,
Ему подушки поправлять,
Печально подносить лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же черт возьмет тебя!"
II
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Наследник всех своих родных.
Друзья Людмилы и Руслана!
С героем моего романа
Без предисловий, сей же час
Позвольте познакомить вас:
Онегин, добрый мой приятель,
Родился на брегах Невы,
Где, может быть, родились вы
Или блистали, мой читатель;
Там некогда гулял и я:
Но вреден север для меня {1}.
III
Служив отлично благородно,
Долгами жил его отец,
Давал три бала ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Сперва Madame за ним ходила,
Потом Monsieur ее сменил.
Ребенок был резов, но мил.
Monsieur l'Abbe, француз убогой,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой,
Слегка за шалости бранил
И в Летний сад гулять водил.
IV
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsieur прогнали со двора.
Вот мой Онегин на свободе;
Острижен по последней моде,
Как dandy {2} лондонский одет -
И наконец увидел свет.
Он по-французски совершенно
Мог изъясняться и писал;
Легко мазурку танцевал
И кланялся непринужденно;
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умен и очень мил.
V
Мы все учились понемногу
Чему-нибудь и как-нибудь,
Так воспитаньем, слава богу,
У нас немудрено блеснуть.
...
По вашим пробудившимся умственным потребностям вы уже были мужчиною. По
вашим привычкам вы оставались еще ребенком. Каждого умного человека вы
принимали за учителя, каждую хорошую книгу за учебник. Вас не пугали
трудности; вы готовы были, вы даже пламенно желали окунуться с головою в
самую утомительную, самую скучную, самую добросовестную работу. Но вы, по
старой привычке, хотели работать пассивно, не так, как трудится
исследователь, а так, как занимается ученик. Вы готовы были одолевать груды
книг и просиживать целые месяцы в библиотеке, но только с тем, чтобы знающий
человек управлял вашими занятиями и ручался вам за их успех. В кругу ваших
знакомых вы постоянно искали себе развивателя; на полках библиотек вы
старались найти себе книгу "развитие". Вы хотели, чтобы какой-нибудь человек
или какая-нибудь книга влила в вас, как в бутылку, те знания, идеи и
стремления, которые необходимы честному и дельному работнику нашего времени;
вы доверялись безусловно и людям и книгам; вы не умели выбирать; если вам
нравилась в человеке или в книге одна какая-нибудь сторона, то вы, увлекаясь
одною этою стороною, принимали вместе с нею и весь остальной запас мыслей, в
котором наверное было много непригодного и несостоятельного; если вас
поражала в человеке или в книге какая-нибудь одна очевидная нелепость, то вы
точно так же, из-за одной этой нелепости, браковали весь груз, в котором
наверное можно было найти много интересных фактов и даже, быть может,
несколько верных и глубоких идей. Само собою разумеется, что ни книги, ни
люди не удовлетворяли вас вполне, потому что вы требовали от них
невозможного; ни один человек не может быть развивателем, и ни одна книга не
может быть развитием. И люди и книги могут быть только материалами, над
которыми упражняется ваша пробудившаяся мысль. Эти материалы необходимы,
потому что без впечатлений невозможна умственная работа. Но все-таки это
материалы, а не готовые убеждения. Готовых убеждений нельзя ни выпросить у
добрых знакомых, ни купить в книжной лавке...