- "Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты еще в запрошлом л..
Скаты холмов, обращенные к югу, начинали желтеть и мокнуть; лощины наполнялись водою; кое-где даже показывалась земля, усеянная камнями...
Не только потому, что он был мой отец, виновник моего существования, но и потому, что труп должны были неминуемо обнаружить. Теперь совсем уже рассвело, и моя м..
Мартын. Послушай, Франц, в последний раз говорю тебе как отец: я долго
терпел твои проказы; а долее терпеть не намерен. Уймись или худо будет.
Франц. Помилуй, батюшка; за что ты на меня сердишься? Я, кажется, ничего не
делаю.
Мартын. Ничего не делаю! то-то и худо, что ничего не делаешь. Ты ленивец,
даром хлеб ешь да небо коптишь. На что ты надеешься? на мое богатство? Да
разве я разбогател, сложа руки да сочиняя глупые песни? Как минуло мне
четырнадцать лет, покойный отец дал мне два крейцера в руку да два пинка в
гузно, да примолвил: ступай-ка, Мартын, сам кормиться, а мне и без тебя
тяжело. С той поры мы уж и не видались. Cлаву богу, нажил я себе и дом, и
деньги, и честное имя, - а чем? бережливостию, терпением, трудолюбием. Вот
уж мне и за пятьдесят, и пора бы уж отдохнуть да тебе передать и счетные
книги и весь дом. А могу ли о том и подумать? Какую могу иметь к тебе
доверенность? Тебе бы только гулять с господами, которые нас презирают да
забирают в долг товары. Я знаю тебя, ты стыдишься своего состояния. Но
слушай, Франц. Коли ты не переменишься, не отстанешь от дворян, да не
примешься порядком за свое дело - то, видит бог, выгоню тебя из дому, а
своим наследником назначу Карла Герца, моего подмастерья.
Франц. Твоя воля, батюшка; делай как хочешь.
Мартын. То-то ж; смотри...
Входит брат Бертольд.
Мартын. Вон и другой сумасброд. Зачем пожаловал?
Бертольд. Здравствуй, сосед. Мне до тебя нужда.
Мартын. Нужда! Опять денег?
Бертольд. Да... не можешь ли одолжить полтораста гульденов?
Мартын. Как не так - где мне их взять? Я ведь не клад.
Бертольд. Пожалуй - не скупись. Ты знаешь, что эти деньги для тебя не
пропадшие.
Мартын. Как не пропадшие? Мало ли я тебе передавал денег? куда они делись?
Бертольд. В дело пошли; но теперь прошу тебя уж в последний раз.
Мартын. Об этих последних разах я слышу уж не в первый раз.
Бертольд. Нет, право. Последний мой опыт не удался от безделицы - теперь уж
я все расчислил; опыт мой не может не удаться.
Мартын. Эх, отец Бертольд! Коли бы ты не побросал в алхимический огонь всех
денег, которые прошли через твои руки, то был бы богат. Ты сулишь мне
сокровища, а сам приходишь ко мне за милостыней. Какой тут смысл?
Бертольд. Золота мне не нужно, я ищу одной истины.
Мартын. А мне черт ли в истине, мне нужно золото.
Бертольд. Так ты не хочешь поверить мне еще?
Мартын. Не могу и не хочу.
Бертольд. Так прощай же, сосед.
Мартын. Прощай.
Бертольд. Пойду к барону Раулю, авось даст он мне денег.
Мартын. Барон Рауль? да где взять ему денег? Вассалы его разорены. А, славу
богу, нынче по большим дорогам не так-то легко наживаться.
... Петербург, Москва и Европа были им известны по слухам от приезжих "сверху" чиновников, торговцев и другого люда, как Америка, Восточный и Южный океаны с островами известны были им от наших моряков, возвращавшихся Сибирью или "берегом" (как говорят моряки) домой, "за хребет", то есть в Европу.
Итак, весь люд составляло общество, всего человек, сколько помнится, тридцать, начиная с архиерея и губернатора и кончая чиновниками и купцами. Все это составляло компактный круг, в котором я, хотя и проезжий с моря - по застигшим меня морозам и частию по болезни ног, занял на два месяца прочное положение и не знал, когда выеду.
Поневоле пришлось вглядываться в эту кучку новых для меня лиц и в каждое лицо отдельно.
Но не природных сибиряков было всего три-четыре человека, приехавших из Европы, то есть из Петербурга: это губернатор да еще, может быть, несколько чиновников - и только. Архиерей был урожденный сибиряк.
Остальные духовные лица, чиновники и купцы тоже все сибиряки, частью местные, частью приезжие сверху, из Иркутска. Все это составляло сибирскую буржуазию, там на месте урожденную, выросшую и созревшую или, скорее, застывшую в своих природных формах и оттого имеющую свой сибирский отпечаток: со своим оригинальным свободным взглядом на мир божий вообще и свой независимый характер, безо всякой печати крепостного права, хотя в то же время к "предержащим властям" почтительную, скромную, но носящую в себе свое достоинство.
Припоминаю, что в путевых своих очерках ("Фрегат "Паллада"") я слегка говорил о якутском обществе огулом, не сказав лично почти ни о ком. Протекло с тех пор тридцать лет с лишком: я перезабыл имена, но не забыл добрые, ласковые лица, радушие и баловство, оказываемое ежедневно мне, как и невольному путешественнику, нечаянно, по болезни и по милости замерзавшей реки, двухмесячному гостю.
Значит, у меня "память сердца" сильнее "рассудка памяти печальной" [4]. Что ж, это, надеюсь, хорошо!
Зачем помнить имена, когда предо мной целая галерея полных жизни лиц, как будто я гляжу на них и они все на меня? Я забыл сказать, что я не застал тут своих спутников с фрегата...
