... Он проводил беззаботнейшую жизнь и обыкновенно распевал
с голода самые веселые песни. Песни эти, его красота и беззаботная удаль
полонили для него сердца старогородских затворниц и добыли ему пылкое
сердечко изгнанницы деевского дома. Сцена, которую мы видели, была сцена,
резюмировавшая их тайную любовь в тот момент, когда силою природы вещей
любовь эта перестала быть тайною для деевского дома.
Выгнанная сирота, скромная как агнец, пошла на все за своим любимцем:
она приняла его веру, его имя и звание - сделалась его женой и пономарицей,
и через пять месяцев родила ему сына Константина.
- Оступилась и не доносила, - острил на свой счет по этому случаю
пономарь Пизонский; а через год сам оступился, рубя осенью хворост на крутом
обрыве над Турицею, полетел вниз головою и один-одиноко отдал свою веселую
душу единому богу.
Пономарица осталась с годовым ребенком одна, яко перст.
Ворота деевского дома, в которые постучалась вдова в эту годину
несчастия, отворились только для того, чтобы послать ей одно проклятие.
Не имея ни роду, ни племени, ни пристанища, куда приклонить голову,
вдова Пизонская приютилась в женском монастыре, в келейные. Туда же, в
женский монастырь, внесла она с собою и своего сына, назвав его обманно
девочкой Макриной.
Хитрость, вызванная отчаянным положением вдовы, удалась ей как нельзя
лучше. Благодаря беспрестанному бдению матери настоящий пол ребенка не был
никогда никем обнаружен; но зато и не знало его и само дитя, и само оно тоже
считало себя девочкой. Когда же Константин Пизонский, под псевдонимом
Макрины, достиг в монастыре двенадцатилетнего возраста, вдова Пизонская,
заботясь о воспитании сына, вывела его вон из обители, переодела в овраге из
юбки и черноколенкорового платья в желтый нанковый халат и отдала в духовное
приходское училище под его настоящим именем Константина Пизонского. Но
книжная премудрость не далась ребенку. Несчастное дитя прежде всего
сделалось всеобщим посмешищем...
|
