Крым это поисправил, а то меры не было вздорам. Рассказывали, например, какие-то полудикие анекдоты, как пришли два офицера в трактир и, видя двух штатских, говорят лакею: "Подай нам двух титулярных советников!..
Вдруг метелица кругом; Снег валит клоками; Черный вран, свистя крылом, Вьется над санями; Ворон каркает: п е ч а л ь!..
- Неужели ты ничему не научился? - сказала она. - Ведь тебе только что дали то, что ты надеялся найти все эти годы, а ты этого не понял? Вспышка раздражения...
В числе молодых людей, отправленных Петром Великим в чужие края, для
приобретения сведений, необходимых государству преобразованному, находился
его крестник, арап Ибрагим. Он обучался в парижском военном училище, выпущен
был капитаном артиллерии, отличился в Испанской войне и, тяжело раненный,
возвратился в Париж. Император посреди обширных своих трудов не преставал
осведомляться о своем любимце и всегда получал лестные отзывы насчет его
успехов и поведения. Петр был очень им доволен и неоднократно звал его в
Россию, но Ибрагим не торопился. Он отговаривался различными предлогами, то
раною, то желанием усовершенствовать свои познания, то недостатком в
деньгах, и Петр снисходительствовал его просьбам, просил его заботиться о
своем здоровии, благодарил за ревность к учению и, крайне бережливый в
собственных своих расходах, не жалел для него своей казны, присовокупляя к
червонцам отеческие советы и предостерегательные наставления.
По свидетельству всех исторических записок ничто не могло сравниться с
вольным легкомыслием, безумством и роскошью французов того времени.
Последние годы царствования Людовика XIV, ознаменованные строгой набожностию
двора, важностию и приличием, не оставили никаких следов. Герцог Орлеанский,
соединяя многие блестящие качества с пороками всякого рода, к несчастию, не
имел и тени лицемерия. Оргии Пале-Рояля не были тайною для Парижа; пример
был заразителен.
... Дютрейль давно решил, что заставит своего друга, как только прибудет пароход, вернуться в Европу, но долгое время боялся заговорить об этом. Дютрейлю казалось, что старик непременно откажется - предпочтет, как ученый, умереть на своем посту, тем более что в последние дни часто заговаривал о смерти. Однако, к удивлению Дютрейля, Бувери сам завел речь об отъезде, сказав, что, по-видимому, им придется расстаться, что как ни горько ему покидать начатое дело, но болезнь принуждает его уехать, чтобы умереть в родной Франции. В глубине души Дютрейль был почти оскорблен последним замечанием старика, который суеверное желание - быть на родине в минуту смерти - мог предпочесть высокому интересу научных изысканий; но, объяснив это болезненным состоянием Бувери, одобрил, конечно, решение друга и сказал все, что в таких случаях полагается: что лихорадка не так опасна, что она пройдет с переменой климата, что они еще много будут работать вместе и т. п. Дня через два Бувери еще более изумил своего друга. В тот день раскопки натолкнулись на новую богатую усыпальницу. Дютрейль был в восторге от такого открытия, не мог ни говорить, ни думать ни о чем другом. Но Бувери вечером позвал своего бывшего ученика к себе, в свою половину хижины, и просил подписать духовное завещание. - Я очень виноват, - сказал Бувери, - что не сделал этого раньше, но все было некогда. Всю жизнь я был занят только наукой, и о своих делах у меня не было времени подумать. Так как мне становится все хуже и, может быть, я не выберусь отсюда, надо мне оформить свою последнюю волю. Нас, европейцев, здесь только трое; но вас и Виктора довольно, чтобы засвидетельствовать завещание. Чтобы не волновать старика, Дютрейль согласился. Завещание было самое обыкновенное. Бувери назначал небольшие деньги, которыми располагал, своей племяннице, так как не был женат и других родственников у него не было. Маленькие суммы отказывал старик своей старой служанке, домовладельцу, в доме которого прожил 40 лет, и разным другим лицам...
