Не только потому, что он был мой отец, виновник моего существования, но и потому, что труп должны были неминуемо обнаружить. Теперь совсем уже рассвело, и моя м..
Питер Дженнингс, комментатор Эй-би-си тут же выдал это в эфир в вечерних новостях, а русские тут же кое-ч..
Бурлеск становится последним убежищем инстинкта самосохранения. Однако мне бы хотелось предупредить читателя, мало знакомого с моей манерой ..
Между тем они подъехали ко дворцу.
Множество длинных саней, старых колымаг и раззолоченных карет стояло уже на
лугу. У крыльца толпились кучера в ливрее и в усах, скороходы, блистающие
мишурою, в перьях и с булавами, гусары, пажи, неуклюжие гайдуки, навьюченные
шубами и муфтами своих господ: свита необходимая, по понятиям бояр
тогдашнего времени. При виде Ибрагима поднялся между ними общий шепот:
"Арап, арап, царский арап!" Он поскорее провел Корсакова сквозь эту пеструю
челядь. Придворный лакей отворил им двери настичь, и они вошли в залу.
Корсаков остолбенел... В большой комнате, освещенной сальными свечами,
которые тускло горели в облаках табачного дыму, вельможи с голубыми лентами
через плечо, посланники, иностранные купцы, офицеры гвардии в зеленых
мундирах, корабельные мастера в куртках и полосатых панталонах толпою
двигались взад и вперед при беспрерывном звуке духовой музыки. Дамы сидели
около стен; молодые блистали всею роскошию моды. Золото и серебро блистало
на их робах; из пышных фижм возвышалась, как стебель, их узкая талия; алмазы
блистали в ушах, в длинных локонах и около шеи. Они весело повертывались
направо и налево, ожидая кавалеров и начала танцев. Барыни пожилые старались
хитро сочетать новый образ одежды с гонимою стариною: чепцы сбивались на
соболью шапочку царицы Натальи Кириловны, а робронды и мантильи как-то
напоминали сарафан и душегрейку. Казалось, они более с удивлением, чем с
удовольствием, присутствовали на сих нововведенных игрищах и с досадою
косились на жен и дочерей голландских шкиперов, которые в канифасных юбках и
в красных кофточках вязали свой чулок, между собою смеясь и разговаривая как
будто дома. Корсаков не мог опомниться. Заметя новых гостей, слуга подошел к
ним с пивом и стаканами на подносе. "Que diable est-ce que tout cela?" {6},
- спрашивал Корсаков вполголоса у Ибрагима. Ибрагим не мог не улыбнуться.
Императрица и великие княжны, блистая красотою и нарядами, прохаживались
между рядами гостей, приветливо с ними разговаривая. Государь был в другой
комнате. Корсаков, желая ему показаться, насилу мог туда пробраться сквозь
беспрестанно движущуюся толпу. Там сидели большею частию иностранцы, важно
покуривая свои глиняные трубки и опорожнивая глиняные кружки. На столах
расставлены были бутылки пива и вина, кожаные мешки с табаком, стаканы с
пуншем и шахматные доски. За одним из сих столов Петр играл в шашки с одним
широкоплечим английским шкипером. Они усердно салютовали друг друга залпами
табачного дыма, и государь так был озадачен нечаянным ходом своего
противника, что не заметил Корсакова, как он около их ни вертелся. В это
время толстый господин, с толстым букетом на груди, суетливо вошел, объявил
громогласно, что танцы начались,- и тотчас ушел; за ним последовало
множество гостей, в том числе и Корсаков.
Неожиданное зрелище его поразило.
Еще он рассказывал ей свои сны, и она замечала, что для нее там не находилось места. “Но, милая, нам никогда не снятся те, кого мы любим!” - возражал он. Да, он вполне заслуживал, чтобы она тоже пересказала ему все те пылкие речи, какие нашептывали ей мужчины на улице, ибо она была более чем красива - волнующе прекрасна. Но она не могла их повторить - слова не шли у нее с языка.
И тогда взгляд ее расширялся, в нем загоралось глухое темное пламя, и она думала: “Я не могу быть машиной для страданий, нет, я больше не могу!..” И все-таки она оставалась с Арчибальдом, и он продолжал писать ее портреты; на выставках все восхищались этими темными композициями, озаренными сиянием белоснежной груди, “которой не хватает лишь всаженного по рукоятку, обагренного кровью кинжала”, как выразился один критик.
Однажды, когда он думал, что она уснула в кресле, и готовился начать ее новый портрет, он с изумлением увидел, что передние ножки кресла обуты в высокие женские ботинки со шнуровкой зигзагом. Сперва он почел это шуткой и протянул руку, чтобы разбудить и побранить свою подругу. Но пальцы его встретили лишь кроваво-красную ткань обивки. Молодая девушка исчезла. Он принялся искать ее по всей мастерской и в уголке под скатом крыши, служившем им кухней. Заглянул даже под кровать и в шкаф - никого.
“Но не ушла же она без ботинок!” Однако, вернувшись к креслу, он увидел, на сей раз с ужасом, что слегка изогнутые ручки кресла одеты в черное, и признал длинные замшевые перчатки, которые девушка надевала для выхода в театр.
- Не нравятся мне эти шутки! - гневно вскричал он и стал ждать ее возвращения.
Но она не вернулась - ни в тот день, ни в последующие, и хотя он искал ее по всему городу, но нигде не нашел. Даже братья ее не знали, куда она подевалась.
Пришлось ему вернуться к себе; с грустью созерцал он красное кресло, которое все сильнее и сильнее зачаровывало его.
- Любовь моя, любовь моя! Где ты скрываешься?
Вдруг он услышал легкий вздох и заметил, что подлокотники из лимонного дерева приняли необыкновенно мягкий, соблазнительный изгиб...
