аперечет десять, потом пять, три, два, и наконец остался во всей Советской России всего лишь один бессемейный и вдовый буржуй Степан Нилыч Рыбкин, житель Малой Загвоздки близ Гатч..
"Не знаю". У него заблестели глаза. "Если ты не знаешь, что это, значит это - джаз". Потом с его ртом произошло что-т..
А как только раздавался этот звон, казачка крестилась, громко произносила: "радуйся, благодатная, господь с тобою"..
Он горел нетерпением услышать что-нибудь об графине и собрался ехать
в адмиралтейство, надеясь там застать еще Корсакова, но дверь отворилась, и
сам Корсаков явился опять; он уже представлялся государю - и по своему
обыкновению казался очень собою доволен. "Entre nous {5}, - сказал он
Ибрагиму, - государь престранный человек; вообрази, что я застал его в
какой-то холстяной фуфайке, на мачте нового корабля, куда принужден я был
карабкаться с моими депешами. Я стоял на веревочной лестнице и не имел
довольно места, чтоб сделать приличный реверанс, и совершенно замешался, что
отроду со мной не случалось. Однако ж государь, прочитав бумаги, посмотрел
на меня с головы до ног и, вероятно, был приятно поражен вкусом и
щегольством моего наряда; по крайней мере он улыбнулся и позвал меня на
сегодняшнюю ассамблею. Но я в Петербурге совершенный чужестранец, во время
шестилетнего отсутствия я вовсе позабыл здешние обыкновения, пожалуйста будь
моим ментором, заезжай за мной и представь меня". Ибрагим согласился и
спешил обратить разговор к предмету, более для него занимательному. "Ну, что
графиня D.?" - "Графиня? она, разумеется, сначала очень была огорчена твоим
отъездом; потом, разумеется, мало-помалу утешилась и взяла себе нового
любовника; знаешь кого? длинного маркиза R.; что же ты вытаращил свои
арапские белки? или все это кажется тебе странным; разве ты не знаешь, что
долгая печаль не в природе человеческой, особенно женской; подумай об этом
хорошенько, а я пойду, отдохну с дороги; не забудь же за мною заехать".
Какие чувства наполнили душу Ибрагима? ревность? бешенство? отчаянье?
нет; но глубокое, стесненное уныние. Он повторял себе: "Это я предвидел, это
должно было случиться". Потом открыл письмо графини, перечел его снова,
повесил голову и горько заплакал. Он плакал долго. Слезы облегчили его
сердце. Посмотрев на часы, увидел он, что время ехать. Ибрагим был бы очень
рад избавиться, но ассамблея была дело должностное, и государь строго
требовал присутствия своих приближенных. Он оделся и поехал за Корсаковым.
Корсаков сидел в шлафорке, читая французскую книгу. "Так рано", -
сказал он Ибрагиму, увидя его. "Помилуй, - отвечал тот, - уж половина
шестого; мы опоздаем; скорей одевайся и поедем". Корсаков засуетился, стал
звонить изо всей мочи; люди сбежались; он стал поспешно одеваться.
Француз-камердинер подал ему башмаки с красными каблуками, голубые бархатные
штаны, розовый кафтан, шитый блестками; в передней наскоро пудрили парик,
его принесли. Корсаков всунул в него стриженую головку, потребовал шпагу и
перчатки, раз десять перевернулся перед зеркалом и объявил Ибрагиму, что он
готов. Гайдуки подали им медвежие шубы, и они поехали в Зимний дворец.
Корсаков осыпал Ибрагима вопросами, кто в Петербурге первая красавица?
кто славится первым танцовщиком? какой танец нынче в моде? Ибрагим весьма
неохотно удовлетворял его любопытству.
... - Беги скорей на село, проси их ко мне, да не слушай никаких отговорок. - Я уж их звал, сударь, и они сейчас будут, - пробормотал сквозь зубы Андрей. - Так скажи, чтоб прибавили что-нибудь к ужину, - продолжал батюшка, - и вели принесть из подвала штоф запеканки, две бутылки вишневки, две рябиновки и полдюжины виноградного. Ступай! Слуга отправился. Минут через пять вошли в комнату три козака и один пожилой человек в долгополом сюртуке. - Милости просим, дорогие гости! - сказал батюшка, идя к ним навстречу. Зная, что набожные козаки всегда помолятся прежде святым иконам, а потом уж кланяются хозяину, он промолвил, указывая на образ Спасителя, который трудно было рассмотреть в темном углу: "Вот здесь!" - но, к удивлению его, козаки не только не перекрестились, но даже и не поглядели на образ. Приказный сделал то же самое. "Не фигура, - подумал батюшка, - что это крапивное семя не знает Бога; но ведь козаки - народ благочестивый!.. Видно, они с дороги-то вовсе ошалели!" Меж тем нежданные госта раскланялись с хозяином; козаки очень вежливо поблагодарили его за гостеприимство, а приказной, сгибаясь перед ним в кольцо, отпустил такую рацею, что покойный батюшка, хотя был человек речистый и за словом в карман не ходил, а вовсе стал в тупик и вместо ответа на его кудрявое приветствие закричал: "Гей, малый! Запеканки!" Вошел опять Андрей, поставил на стол тарелку закуски, штоф водки и дедовские серебряные чары по доброму стакану. - Ну-ка, любезные! - сказал батюшка, наливая их вровень с краями. - Поотогрейте свои душеньки; чай, вы порядком надроглись. Прошу покорно! Госта чин-чином поклонились хозяину, выпили по чарке, хватили по другой, хлебнули по третьей; глядь-поглядь, ан в штофе хоть прогуливайся - ни капельки! "Ай да питухи! - подумал батюшка. - Ну!!! нечего сказать, молодцы! Да и рожи-то у них какие!" В самом деле, нельзя было назвать этих нечаянных гостей красавцами...
