... Все
терзало меня, все - даже Вы, даже Вы, которого мне так жарко хотелось
любить. Мне не забыть одной, по-видимому мелочной сцены: ко мне пришел
Кавелин, человек, с которым я хотел быть по крайней мере - _равным_; мы
сошли с ним в залу. Вы вышли и стали _благодарить_ его за знакомство со
мною. О господи! верите ли Вы, что и теперь даже, при воспоминании об этом,
мне делается тяжело; спросите у дяди, {3} какое впечатление это на меня
сделало. Ясно, что это происходило от любви Вашей ко мне, но зачем же Вы не
щадили моей раздражительной гордости? 2) Любопытно бы мне знать тоже, как Вы
смотрели и смотрите на мою страсть к А<нтонин>е Корш, на мою первую и, может
быть, единственную страсть. И я, и она, мы оба были равны летами,
общественным положением, даже состоянием; столько же, как и какой-нибудь
Константин Дмитриевич Кавелин, имел бы я право _надеяться_. А у меня не было
_надежд_; ребенок, которому чесали головку, я, однако, был столько
благороден, чтобы отречься от всяких надежд. Да и на что мне было надеяться?
Кавелин, правда, не был выше меня ни положением, ни даже состоянием, но он
был _почти_ свободен - а я?.. Вы не виноваты в этом: виновата судьба, на тем
не менее мои лучшие, мои благороднейшие впечатления были отравлены ... И что
же вышло из этого? Хотя бы в жертву Вашему счастью мог я принести свое
счастье! но мог ли я? посудите сами. Я бледнел и худел ежеминутно, - я, как
сумасшедший, метался по постели, возвращаясь оттуда, при мысли, что она
будет женою другого... но я бы скорее вырвал себе язык, чем позволил бы себе
сказать хоть одно слово ей, хоть одно слово Вам... Боже мой! и теперь, когда
я пишу к Вам это письмо, когда я подымаю со дна души всю осевшую давно
желчь, - и теперь я плачу, как ребенок. Скверно, смешно, а это так, и пусть
мой ропот - горькое проклятие на так называемое Провидение, я не боюсь гнева
этого Провидения, я ему не молюсь, я его проклинаю потому, что оно ровно
ничего для меня не сделало...
|
