К несчастию, мысли не приходили мне в голову - и в целые два
дня надумал я только следующее замечание:
Человек, не повинующийся законам рассудка и привыкший следовать
внушениям страстей, часто заблуждается и подвергает себя позднему раскаянию.
Мысль конечно справедливая, но уже не новая. Оставя мысли, принялся я за
повести, но, не умея с непривычки расположить вымышленное происшествие, я
избрал замечательные анекдоты, некогда мною слышанные от разных особ, и
старался украсить истину живостию рассказа, а иногда и цветами собственного
воображения. Составляя сии повести, мало-помалу образовал я свой слог и
приучился выражаться правильно, приятно и свободно. Но скоро запас мой
истощился, и я стал опять искать предмета для литературной моей
деятельности.
Мысль оставить мелочные и сомнительные анекдоты для повествования
истинных и великих происшествий давно тревожила мое воображение. Быть
судиею, наблюдателем и пророком веков и народов казалось мне высшею
степенью, доступной для писателя. Но какую историю мог я написать с моей
жалкой образованностию, где бы не предупредили меня многоученые,
добросовестные мужи? Какой род истории не истощен уже ими? Стану ль писать
историю всемирную - но разве не существует уже бессмертный труд аббата
Милота? Обращусь ли к истории отечественной? что скажу я после Татищева,
Болтина и Голикова? и мне ли рыться в летописях и добираться до сокровенного
смысла обветшалого языка, когда не мог я выучиться славянским цифрам? Я
думал об истории меньшего объема, например об истории губернского нашего
города; но и тут сколько препятствий, для меня неодолимых! Поездка в город,
визиты к губернатору и к архиерею, просьба о допущении в архивы и
монастырские кладовые и проч. История уездного нашего города была бы для
меня удобнее, но она не была занимательна ни для философа, ни для
прагматика, и представляла мало пищи красноречию. *** был переименован в
город в 17** году, и единственное замечательное происшествие, сохранившееся
в его летописях, есть ужасный пожар, случившийся десять лет тому назад и
истребивший базар и присутственные места.
Нечаянный случай разрешил мои недоумения. Баба, развешивая белье на
чердаке, нашла старую корзину, наполненную щепками, сором и книгами. Весь
дом знал охоту мою к чтению. Ключница моя, в то самое время как я, сидя за
моей тетрадью, грыз перо и думал об опыте сельских проповедей, с торжеством
втащила корзинку в мою комнату, радостно восклицая: "книги! книги!" -
"Книги!" - повторил я с восторгом и бросился к корзинке. В самом деле, я
увидел целую груду книг в зеленом и синем бумажном переплете - это было
собрание старых календарей. Сие открытие охладило мой восторг, но все я был
рад нечаянной находке, все же это были книги, и я щедро наградил усердие
прачки полтиною серебром.
... Затем следует стихотворение с припевом: "говорят, говорят!", которое можно было бы напечатать разве только в покойном "Весельчаке", {1} до такой степени при претензии на остроумие оно вяло и пусто. По этим четырем плохим стихотворениям русская публика осуждена составить себе понятие об Андерсене. Что можно подумать? Что это поэт без миросозерцания, без эстетического чувства, даже без фантазии. Чтоб оправдать Андерсена, посмотрим, что перевел из него Шамиссо, замечательный лирик и человек с тонким и развитым вкусом. Вот, например, буквальный перевод стихотворения "Marzyeilchen", {"Мартовские фиалки". - Ред.} взятого им из Андерсена; это же стихотворение вошло в "Сборник" под заглавием "Фиалки". Сравню их по строфам:
Шамиссо: Берг:
Свод небесный блестит чистою Блеск солнца в небе голубом; синевою, И пенье и весна кругом; Мороз расписал стекла цветами; В окошке пестрые цветы На окне красуются сверкающие Глядят на садик с высоты. цветы; Юноша, глядя на них, стоит перед А из-за них смеясь глядят окном. Фиалки-глазки в пестрый сад. А за цветами еще цветет Счастливый мальчик там стоит, Пара голубых, веселых глаз - Цветочки-глазки в сад манит; Мартовские фиалки, каких тот и И голоски кругом звенят: не видывал; Иди же в сад, иди же в сад! Иней растает от живого дыхания; Ледяные цветы начинают таять. Убереги бог молодого человека!
У Шамиссо мы видим легкую, остроумную шутку талантливого поэта, мы видим грациозный образ, в котором поэт выражает влияние женской красоты. У Берга ничего этого не видно. Из Андерсена можно было выбрать и получше; укажу, например, на стихотворение "Mullergesell", {"Мельничный подмастерье" (нем.). - Ред.} переведенное Шамиссо, представляющее самый тонкий психологический анализ и проникнутое теплою задушевностью (Chamisso. S. 185). {Шамиссо. Стр. 185. - Ред.} Из Эленшлегера г. Берг перевел сцену трагедии "Гакон Ярл". Сцена эта замечательно ничтожна и заключает в себе только взаимные угрозы двух витязей: Гакона и Олафа. Ни замечательной мысли, ни драматической живости действия, ни психологической верности анализа! Что понравилось тут г...
