итвах, хоть и стар, Против поляков и татар, Слыхал он грозный царский глас, Встречал и взор, в недобрый час: Ни разу дух его крутой Не ослабел перед бедой; Но тут, -..
- "Поэтому я лгу! Негодный! слыхана ль такая дерзость в свете! Да помнится, что ты еще в запрошлом л..
За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
- Quel est cet homme?
- На c'est un bien grand talent, il fait de sa voix tout ce qu'il veut.
- Il devrait bien, madame, s'en faire une culotte {1}.
Чарский был один из коренных жителей Петербурга. Ему не было еще
тридцати лет; он не был женат; служба не обременяла его. Покойный дядя его,
бывший виц-губернатором в хорошее время, оставил ему порядочное имение.
Жизнь его могла быть очень приятна; но он имел несчастие писать и печатать
стихи. В журналах звали его поэтом, а в лакейских сочинителем.
Несмотря на великие преимущества, коими пользуются стихотворцы
(признаться: кроме права ставить винительный падеж вместо родительного и еще
кой-каких, так называемых поэтических вольностей, мы никаких особенных
преимуществ за русскими стихотворцами не ведаем) - как бы то ни было,
несмотря на всевозможные их преимущества, эти люди подвержены большим
невыгодам и неприятностям. Зло самое горькое, самое нестерпимое для
стихотворца есть его звание и прозвище, которым он заклеймен и которое
никогда от него не отпадает. Публика смотрит на него как на свою
собственность; по ее мнению, он рожден для ее пользы и удовольствия.
Возвратится ли он из деревни, первый встречный спрашивает его: не привезли
ли вы нам чего-нибудь новенького? Задумается ли он о расстроенных своих
делах, о болезни милого ему человека: тотчас пошлая улыбка сопровождает
пошлое восклицание: верно, что-нибудь сочиняете! Влюбится ли он? -.
красавица его покупает себе альбом в Английском магазине и ждет уж элегии.
Придет ли он к человеку, почти с ним незнакомому, поговорить о важном деле,
тот уж кличет своего сынка и заставляет читать стихи такого-то; и мальчишка
угощает стихотворца его же изуродованными стихами. А это еще цветы ремесла!
Каковы же должны быть невзгоды? Чарский признавался, что приветствия,
запросы, альбомы и мальчишки так ему надоели, что поминутно принужден он был
удерживаться от какой-нибудь грубости.
Чарский употреблял всевозможные старания, чтобы сгладить с себя
несносное прозвище. Он избегал общества своей братьи литераторов и
предпочитал им светских людей, даже самых пустых. Разговор его был самый
пошлый и никогда не касался литературы. В своей одежде он всегда наблюдал
самую последнюю моду с робостию и суеверием молодого москвича, в первый раз
отроду приехавшего в Петербург. В кабинете его, убранном как дамская
спальня, ничто не напоминало писателя; книги не валялись по столам и под
столами; диван не был обрызган чернилами; не было такого беспорядка, который
обличает присутствие музы и отсутствие метлы и щетки. Чарский был в
отчаянии, если кто-нибудь из светских его друзей заставал его с пером в
руках.
... - Ты проснулся? Тогда спускайся скорее, завтрак готов. Джоби встал с постели и раздвинул занавески. На улице сияло лучезарное утро, даже сквозь стекло чувствовалось, как припекает солнышко. Под окном мальчишка-газетчик, соскочив с расхлябанного велосипеда, сунул в дверь газету "Дейли геральд". Джоби газет никогда не читал, но мог сказать заранее, что весь утренний выпуск сегодня опять про Гитлера - время от времени ему бросались в глаза заголовки, да и отец постоянно ворчал, что "нынче в газетах только об Гитлере об одном и пишут". О Гитлере Джоби знал не много: что он самый главный начальник над немцами, а немцы - это воинственный народ, который любит одеваться в военную форму и маршировать с ружьями взад-вперед по улицам. Вообще-то оно бы даже здорово, но только один раз они воевали с нашими, а в прошлом году хотели было затеять новую войну, и в школе тогда всех собрали в актовом зале, роздали противогазы и велели беречь как зеницу ока. Теперь его противогаз валяется где-то на дне стенного шкафа. Джоби давно туда не заглядывал. Первое время каждый носился со своим противогазом, потом они всем надоели. - Джоби! Завтрак остывает! Ну-ка живо спускайся, ты что, не знаешь, как мне сегодня некогда? Больше звать не буду! Джоби крикнул: "Иду!" - и начал одеваться. Нет, если кто и знает все на свете, так это Снап - и про знаменитых людей, и про то, что делается в других странах, а чего не знает, то выдумает. Снапу только дай, часами будет рассказывать о Гитлере, о Муссолини, о мистере Чемберлене. От него первого Джоби перенял песенку, которую два года назад ребята горланили на всех углах:
Сегодня небо синее, Поедем в Абиссинию, Возьмем с собой патроны и ружье.
В далекой Абиссинии Воюет Муссолини - Стреляет из рогатки воронье.
Снап хвастался, будто сам ее сложил, но это еще ничего не значит. Дело в том, что Снап не всегда говорит правду. Не потому, что он врун, как некоторые, а просто не всегда умеет унять свою фантазию. Такой буйной фантазии Джоби ни у кого не встречал; иной раз не оборвешь его вовремя, начнет разводить турусы на колесах, а выдает за святую истину...
