Позже я расскажу обо всем этом подробнее. Если же этих подробностей будет недостаточно, умоляю не кидаться наугад на мои не слишком многочисленные тай..
разводя мыльный порошок, как требуется по инструкции, с любезной улыбкой снова разъясняю хозяевам устройство стиральной машин..
Жоржи Амаду, как и всякий подлинный писатель, не описывает событий, а раскрывает нам людей, участвующих в этих событиях...
- Был бы гвардии он завтра ж капитан.
- Того не надобно; пусть в армии послужит.
- Изрядно сказано! пускай его потужит...
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Да кто его отец?
Княжнин.
Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе
Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17.. году. С тех пор жил он в
своей Симбирской деревне, где и женился на девице Авдотье Васильевне Ю.,
дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои
братья и сестры умерли во младенчестве.
Матушка была еще мною брюхата, как уже я был записан в Семеновский полк
сержантом, по милости майора гвардии князя В., близкого нашего родственника.
Если бы паче всякого чаяния матушка родила дочь, то батюшка объявил бы куда
следовало о смерти неявившегося сержанта, и дело тем бы и кончилось. Я
считался в отпуску до окончания наук. В то время воспитывались мы не
по-нонешнему. С пятилетнего возраста отдан я был на руки стремянному
Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором
на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о
свойствах борзого кобеля. В это время батюшка нанял для меня француза, мосье
Бопре, которого выписали из Москвы вместе с годовым запасом вина и
прованского масла. Приезд его сильно не понравился Савельичу. "Слава богу, -
ворчал он про себя, - кажется, дитя умыт, причесан, накормлен. Куда как
нужно тратить лишние деньги и нанимать мусье, как будто и своих людей не
стало!"
Бопре в отечестве своем был парикмахером, потом в Пруссии солдатом,
потом приехал в Россию pour etre outchitel {1}, не очень понимая значение
этого слова. Он был добрый малый, но ветрен и беспутен до крайности. Главною
его слабостию была страсть к прекрасному полу; нередко за свои нежности
получал он толчки, от которых охал по целым суткам. К тому же не был он (по
его выражению) и врагом бутылки, т. е. (говоря по-русски) любил хлебнуть
лишнее. Но как вино подавалось у нас только за обедом, и то по рюмочке,
причем учителя обыкновенно и обносили, то мой Бопре очень скоро привык к
русской настойке и даже стал предпочитать ее винам своего отечества, как не
в пример более полезную для желудка. Мы тотчас поладили, и хотя по контракту
обязан он был учить меня по-французски, по-немецки и всем наукам, но он
предпочел наскоро выучиться от меня кое-как болтать по-русски, - и потом
каждый из нас занимался уже своим делом.
... разводя мыльный порошок, как требуется по инструкции, с любезной улыбкой снова разъясняю хозяевам устройство стиральной машины, а потом включаю ее и, моя руки, вежливо выслушиваю беспомощный лепет хозяина о технике, а он счастлив, полагая, что я принимаю всерьез его технические познания. Зато потом, когда я подаю ему на подпись бумажку, где значится, сколько времени я потратил на ремонт и сколько километров мне пришлось проделать до места аварии, хозяин в большинстве случаев не очень вникает в суть дела, и я преспокойно сажусь в машину и отправляюсь по новому вызову. Я работал по двенадцать часов в сутки, включая воскресенья; иногда встречался с Вольфом и с Уллой в кафе "Йос"; по воскресеньям ходил на вечернюю мессу, обычно опаздывая, и с тревогой старался угадать по жестам священника, не приступили ли уже к освящению даров, облегченно вздыхал, если оно еще не начиналось, затем устало опускался на первую попавшуюся скамью и порою засыпал, просыпаясь лишь тогда, когда звонил причетник. Временами я ненавидел себя самого, свою работу, свои руки. В тот понедельник я с утра чувствовал себя усталым; меня ожидало еще шесть вызовов с воскресенья, и я слышал, как хозяйка ответила в передней по телефону: - Хорошо, я передам ему! Сидя на постели, я курил и думал об отце. Я представлял себе, как он шел вечером по городу, чтобы отправить письмо с поездом, который останавливался в Кнохта в десять часов; я видел, как он проходил по площади мимо церкви, потом мимо дома Муллера, через узкую аллею, обсаженную кривыми деревьями; как, чтобы сократить себе путь, открывал большие ворота и темной подворотней проходил во двор гимназии, подымая взгляд к окнам своего класса на желтой стене школьного здания; как он обходил дерево посредине двора, от которого всегда несло мочой собаки швейцара; я видел, как отец отпирал маленькую калитку, - ее обычно отворяли по утрам от семи пятидесяти пяти до восьми, когда к ней устремлялись иногородние ученики с вокзала напротив школы...
