Они приободряются, пожимая руки. Каждый новый поцелуй - трофей. Они тешат себя иллюзией собственной ..
И в то сиденье мы В двенадцать дней семь приступов отбили, А кабы ты посады отстоял, К нам подошла б от Сокола подмога И с тылу бы схватила короля!..
" - Я, - говорит о себе Магнус, - вывод - знак равенства - итог - черта под рядом цифр. Ты можешь назвать меня Эрго, Магнус Эрго. "Они говорят: дважды два - я отвечаю: четыре...
Обедал почти всегда у коменданта, где
обыкновенно проводил остаток дня и куда вечерком иногда являлся отец Герасим
с женою Акулиной Памфиловной, первою вестовщицею во всем околотке. С А. И.
Швабриным, разумеется, виделся я каждый день; но час от часу беседа его
становилась для меня менее приятною. Всегдашние шутки его насчет семьи
коменданта мне очень не нравились, особенно колкие замечания о Марье
Ивановне. Другого общества в крепости не было, но я другого и не желал.
Несмотря на предсказания, башкирцы не возмущались. Спокойствие
царствовало вокруг нашей крепости. Но мир был прерван незапным междуусобием.
Я уже сказывал, что я занимался литературою. Опыты мои, для тогдашнего
времени, были изрядны, и Александр Петрович Сумароков, несколько лет после,
очень их похвалял. Однажды удалось мне написать песенку, которой был я
доволен. Известно, что сочинители иногда, под видом требования советов, ищут
благосклонного слушателя. Итак, переписав мою песенку, я понес ее к
Швабрину, который один во всей крепости мог оценить произведения
стихотворца. После маленького предисловия вынул я из кармана свою тетрадку и
прочел ему следующие стишки:
Мысль любовну истребляя,
Тщусь прекрасную забыть,
И ах, Машу избегая,
Мышлю вольность получить!
Но глаза, что мя пленили,
Всеминутно предо мной;
Они дух во мне смутили,
Сокрушили мой покой.
Ты, узнав мои напасти,
Сжалься, Маша, надо мной,
Зря меня в сей лютой части,
И что я пленен тобой.
- Как ты это находишь? - спросил я Швабрина, ожидая похвалы, как дани,
мне непременно следуемой. Но, к великой моей досаде, Швабрин, обыкновенно
снисходительный, решительно объявил, что песня моя нехороша.
- Почему так? - спросил я его, скрывая свою досаду.
- Потому, - отвечал он, - что такие стихи достойны учителя моего,
Василья Кирилыча Тредьяковского, и очень напоминают мне его любовные
куплетцы.
Тут он взял от меня тетрадку и начал немилосердно разбирать каждый стих
и каждое слово, издеваясь надо мной самым колким образом. Я не вытерпел,
вырвал из рук его мою тетрадку и сказал, что уж отроду не покажу ему своих
сочинений. Швабрин посмеялся и над этой угрозою. "Посмотрим, - сказал он, -
сдержишь ли ты свое слово: стихотворцам нужен слушатель, как Ивану Кузмичу
графинчик водки перед обедом.
... И зачем слова? Откуда взять материалу для речей? У всякого возникает своя мысль, возникают и зреют думы и мечты, воспоминания и образы. Игла матери пробирается по краю платка, из-под ноги раздаются удары колыбели, сбоку склады дочери, а мысль ее летит по всему пространству прожитой жизни и хочет заглянуть в будущую. В душе девушки развиваются фантазии и воздушные замки, обдумывание разных планов и секретов, воспоминание домашней и институтской жизни. Многие женщины любят рукоделье, потому что во время его остается полная свобода для незанятой мысли. Эта семейная группа в настоящую минуту полна смысла и мирного счастья, а между тем тут нет душевной тревоги, страстей, насильственных острот и фраз. Когда во всем Петербурге окна запираются двойными рамами, тогда в низших слоях среднего сословия начинается домашняя, комнатная, запертая в кружки жизнь, и в это время многих манило в светлые, чистые, тихие комнаты Дороговых, потому что зимой скучно и всякий ищет случая приютиться к чужому мирному гнезду. Такого гнезда ищут все бездетные и бессемейные; часто холостяк, одуревший в уединении или разгуле, заходит в те дома, где горит тихая жизнь, хотя бы для того только, чтобы без дела и развлечения, а просто так, сложа руки, посидеть за семейным круглым столом. Иной и отец семейства бежит опрометью из своего дома, потому что там дети плачут, у жены зубы болят, прислуга расчета просит. А вот и бедненько одетый чиновник заглянул случайно в светлую комнату, и у него от зависти навернулись слезы на глазах. "Вот как живут-то!" - думает он. Но бедняк не знает, как трудно выработывается и добывается эта мирная жизнь. Если бы предложить ему, чтобы он прошел весь путь, после которого достигается такая жизнь, он, вероятно, махнув рукой, сказал бы: "Нет, трудно!" - и поплел бы опять горемычную жизнь, подумав про себя: "О господи боже, где бы денег украсть на честный манер, так чтобы можно было жить среди честных людей!" Да, не сразу устроилась эта жизнь; лет сто, целый век должен был пройти прежде, нежели создалась эта мирная семейная группа, которую мы видим в светлой уютной комнате за круглым столом...
